Ей одиннадцать лет, и растет нормальная, и вид миловидный, может быть только пухленькая немного, но это бывает перед началом подросткового развития. Спокойная внешне, даже флегматичная. Учится хорошо, а в первых классах была даже отличницей. Все было бы ничего, да только грустная, никогда не улыбается: чувствуется, печаль, тоска ее гложет. Все из рук валится. К учебе интерес пропадает, за собой не стала следить, помыться — проблема, выйти куда-нибудь — тоже. В школу ходит, но как-то все более и более автоматически, без живой искры в глазах. Засыпает долго, лежит в темноте и все думает, думает. И при всем том заявила недавно в связи с каким-то пустяковым конфликтом, что жить не хочет, лучше бы умереть, и зачем вообще родили? Вроде — кому она такая нужна? Вот тут-то и вся загвоздка.

Мать у нее есть, отец тоже. Пребывают все в относительно большой квартире совместно с бабушкой и дедушкой. Живут, точнее жили, дружно. Бабушка и дедушка никогда серьезно не ссорились, чуть что — уступали друг другу, да и терпимости, мягкости в характере, доброты и интеллигентности им было не занимать. И к дочери всегда относились хорошо, хотя она, не в пример младшей, сейчас живущей отдельно со своей семьей, всегда отличалась некоторой самовлюбленностью, как сказали бы психологи, — подчеркнутым чувством самодостаточности, — уверенностью в себе, желанием нравиться всем, благо этому и внешние данные соответствовали, да и умом она вышла: все экзамены сдавала с ходу и технический институт закончила чуть ли не с отличием. А муж ее, отец девочки, и вовсе был гений в области электроники — изобретения делал, компьютеры покупал, выставки организовывал. Друг другу они не мешали и не ссорились, бабушкин и дедушкин пример был заразителен. Тем не менее каждый из них жил своей внутренней, отгороженной жизнью, не очень-то делился, и уж если требовали интересы дела, то семья всегда шла побоку, дети отдавались на полный откуп бабушке, совсем еще не пожилой и зарабатывавшей себе на жизнь. Весь свой запас родительского чувства (а он никогда не отличался глубиной) был нашими родителями выдан первенцу — мальчику, которому исполнилось шестнадцать лет. Но и у него были проблемы. Помнится, приводила к нам мать испуганного малыша пяти—семи лет. И смерти он боялся, и всего того, что с ней связано, — чертей, скелетов, привидений. Тогда на работе у матери первый серьезный стресс возник, не до ребенка было. А отец — «Фигаро тут, Фигаро там»: он есть и одновременно его нет, — неуловимый, неопознанный домашний объект. Приходил он всегда поздно, шумно (холерик как-никак), когда сын уже засыпал или спал, воспринимая грохот во сне как землетрясение, ураган или наводнение, поскольку еще и вода громко лилась на кухне, и речь родителей была слишком прямой, пока разбирались что к чему.

На страницу: [1] [2] [3]